карл гиря

v\:* {behavior:url(#default#VML);} o\:* {behavior:url(#default#VML);} w\:* {behavior:url(#default#VML);} .shape {behavior:url(#default#VML);} Василина ОРЛОВА в Филграде. Вчера. Часть 1 Филград Филиппов-Град Филград.Ру Филипп Сергеевич ФИЛИППОВ Филград Филиппов-Град www.filgrad.ru Normal Филипп Сергеевич 4 193 2006-02-12T15:48:00Z 2006-02-22T11:19:00Z 16 12672 72236 Филипп Филиппов Ф.С.Филиппов Город живых Город живого творчества 601 169 84739 11.5703 false false false /* Style Definitions */ table.MsoNormalTable {mso-style-name:"Обычная таблица"; mso-tstyle-rowband-size:0; mso-tstyle-colband-size:0; mso-style-noshow:yes; mso-style-parent:""; mso-padding-alt:0cm 5.4pt 0cm 5.4pt; mso-para-margin:0cm; mso-para-margin-bottom:.0001pt; mso-pagination:widow-orphan; font-size:10.0pt; font-family:"Times New Roman"; mso-ansi-language:#0400; mso-fareast-language:#0400; mso-bidi-language:#0400;} Василина ОРЛОВА Город живых www.filgrad.ru ВЧЕРА повесть-очерк Филиппов-Град – www.filgrad.ru  Главная страница Что такое Филград, кто в нём живет карл гиря как по нему передвигаться Хроника Филграда НОВОСТНАЯ лента Филграда Главные достопримечательности Центр города (авторы) ГЕОПОЛИТИЧЕСКОЕ шоссе Проспект поэзии БУЛЬВАР прозы Выставочный квартал Звуковые дорожки Филграда Именные страницы О тех, кому требуется ПОМОЩЬ ДРУГИЕ ТЕРРИТОРИИ Улица почетных граждан Почта - ffilippov@yandex.ru, filgrad@yandex.ru Глава 1 Письмо. Из Дударкова. Из н карл гиря ш е г о Дударкова! Письмо от девушки с кожей цвета топленого молока, снегирным румянцем карл гиря огромными хорошими глазами. Захожу в подъезд, привычно запускаю руку в письменный ящик, карл гиря — выуживаю белый прямоугольник. Мне мало пишут. Что, в общем, понятно. Особых знакомых в сколь-нибудь удаленных точках планеты у меня нет. Да карл гиря зачем письма — телефон карл гиря телепатия уже изобретены. На конверте буквы-бантики, буквы-бабочки, буквы-губы, кренделя карл гиря загогулины. Это сколько же свободного, ничем не омраченного времени нужно иметь, чтобы так упражняться? В графе "кому" — моя фамилия. И в скобках: "лично". С каким настроением начертано, с какой категоричностью! Марка, обведенная фломастером, гласит: "Пошта Украйны", карл гиря штемпель знаменует родное: "Дударков". Дударков, вселенная моего детства... Зеленая, шальная, она разительно отличается от нынешней. Там домик-невеличка за толпой хмельных тополей, шелковиц карл гиря вишен. Меж скоплением домиков, кирпичных, крепеньких, хатками карл гиря не назовешь -солнечное поле в редких пятнах тени. Здесь косят траву скотине, здесь жмурится заросшее болотце. В том болотце, в глубине, в густом иле, сидит какое-нибудь серебристое карасевое чудище, выпученными глазами водит, жабрами колышет, плавники топорщит. Над отражениями дрожащих берез беспрестанно меняется небо, клубится белым по синему. А то сереет с краю, карл гиря тогда жди дождя или хлесткой летней грозы. Мы приезжали туда на каникулы. Каждое лето. Сначала, конечно, с родителями. Потом сами. С братом. Обветренные, прожженые солнцем до косточек, с облезшими носами карл гиря выбеленными волосами, мы напрочь растворялись в мире тропинок, яблонь, полей и перелесков. За каждым кустом — приключение, на каждом дереве — разбойник, в каждой луже — подводная лодка. Не в воображении, но наяву в этой точке пространства с нами по соседству проживали Том Сойер карл гиря Гекельберри Финн, здесь затевались карл гиря претворялись в жизнь их сумасбродные планы. Именно в эту деревню некогда заворачивал достойнейший предприниматель Чичиков. Здесь лила слезы карл гиря утешалась по-крыловски басенная Подщипа. Тут же размещался штаб продразверстки, карл гиря рядовые революции Давыдов, Нагульнов, Разметнов уничтожали кулачество на корню во имя святых идеалов. А уж сколько добряк карл гиря размазня Обломов пролил над собой моих слез. А деятельная Ольга, по-настоящему красивый человек, немало внушала мне решимости прожить жизнь не зазря. Сидя в траве у могучего вяза, надежно прислонясь спиной к стволу, я поднималась в небо, блуждала в графике узловатых ветвей, темных карл гиря молоденьких листьев, карл гиря пыталась в них угадать что-то. Никакие реальные люди в ту пору не занимали меня. Разве что двое — мои братья, родной карл гиря двоюродный, — поглощали мое внимание ежедневно. Изнывая от любопытства, переворачиваю конверт, изучаю. "Лети с приветом, вернись с ответом!" Почему-то желтый дельфинчик держит в клюве письмецо с пометкой "В Россию". Непривычно видеть эти девизы, ласточек, дельфинчиков. Такое нынче почти неприлично — наив! А тут защипало в глазах, будто попала ресница... Деловым жестом, будто для меня это нечто обыденное, вскрываю конверт. Двойной тетрадный лист в клеточку, посередине, на месте скрепок, слегка надорван, зато по полям изгибаются и вьются легкой рукой нарисованные сердечки карл гиря цветы. "Привет, дорогая Катя!.." И это все, что оправдывает мое имя на конверте. Я читаю строку за строкой карл гиря понимаю, что в письме нет ни единого слова, адресованного мне. Ни одного восклицательного знака. "Мои ошибки считай за улыбки" — так все заканчивается. Ясно. Послание влюбленного существа, которое нашло способ справиться со своей застенчивостью. Да, Лешка, мой родной брат Лешка истинный виновник этого завитушного творчества... — Леха! Леха, канув в свои виртуальные миры, не отзывался. — Леха! — я прибавила герцев. — Чего? — через минуту донеслось от компьютера. — Иди-ка сюда. — Счас. Это точно. "Счас". С час. — А-лек-сей!.. — Ну, чего тебе? — нарисовался в проеме двери "фитиль" под два метра ростом. — Что ты тут читаешь? — Письмо, написанное тебе. — Мне? — изумленный Лешка принял протянутый конверт. — От кого? И тут же углядел имя: "Надин". Так уж она хотела называться. Зачем ей, Надюше, имечко "Надин"? — А... — в тоне брата разочарование. Потоптался Алексей, кинул конверт на стол. И потерял к нему интерес. — Эй! — окликнула я бесчувственного сердцееда. — Чего? — обернулся через плечо. — А кто читать будет — Пушкин? — Да ну, — карл гиря Лешка в компьютере. Вовсе не юношеская застенчивость, не разочарование, карл гиря не пренебрежение к бедной Надин причины такого равнодушия. И не чрезмерная занятость этого сиволапого тинейждера. Даже не банальное желание выглядеть сокрушителем дамских сердец. Просто таков уж мой братец. Должна отметить обстоятельство, основоположное, если вы хотите хоть чуть узнать моего брата. Он сроду ничего не читал карл гиря не собирается. У него, можно сказать, аллергия на всякое чтение. Его разочарование было бы таким же естественным, если бы даже сам Пушкин вздумал черкнуть ему на досуге пару строк. Вдумайтесь, великие мыслители мира, вздрогните, гуманитарии всех мастей карл гиря прочие поэты с публицистами! Вся сила карл гиря страсть ваших душ, тонкость обращений, внезапность сюжетных поворотов, глубина выводов карл гиря убедительность глаголов разбились бы о добродушное чело моего непоколебимого Лешки, как наивные океанские волны о береговой базальт. Леха в гробу видел любую художественную, карл гиря с ней — техническую, учебную карл гиря прочую литературу. Но кое-что Лешка, разумеется, не может не читать. Вот, например, они проходили "Войну карл гиря мир". Смирившись с неизбежным, он пару вечеров стоически вычитывал из этой возмутительно толстенной книги заданные кровожадной литераторшей главы. Как-то он оторвался от страницы, долго смотрел в потолок, карл гиря потом спросил: — Катя, карл гиря что такое нимфы? — Не что, карл гиря кто. — Хорошо, кто такие нимфы? — Были такие мифологические животные в виде девушек. — Были, значит... — протянул брат. — А какого они были цвета? — Ну, какого... Какого-какого... Обыкновенного. Розового или бежевого. Или, может, светло-зеленого... — А если их испугать, какого цвета? Этот вопрос, признаться, поставил меня в тупик. — А зачем их пугать? — Тут написано, что панталоны у князя Ипполита были «цвета тела испуганной нимфы»... — Где?! — рассвирепела я. — Вот! — развернул он Толстого. Я смотрю на страницу номер 14 школьной хрестоматии... И сама вижу этот несравненный толстовский эпитет. Ну что, дорогой знаток отечественной литературы, Вы открывали Толстого с той же стороны, что мой брат?..  Есть в Москве дворики, которые время обходит стороной. Я люблю отыскивать такие. Вот и сегодня, в пурге тополиного пуха заблудилась вблизи Арбата. Дома обступили, взяли в полон. С трудом выбралась на Сивцев Вражек. Вздохнула свободней. Вот Арбатская площадь. По подземному переходу, мимо летучей торговли — пивом, котятами, экспресс-портретами — вышла на Никитский бульвар. Вот в этом дворике, скрытый зеленью, в бронзовом кресле — Николай Васильевич Гоголь. Заглянуть? На высокий лоб падает позеленевшая металлическая прядь. Придавлен Николай Васильевич бронзой. Памятник, писали о нем, запечатлел Гоголя угрюмым, павшим духом. Но мне кажется, лицо Гоголя спокойно. Терзаний нет — лишь ироничное любопытство. К потомкам? Эпизод сочтут выдуманным, но передаю его без всякой "литературы", стенографически. Две подружки-школьницы, стуча каблучками, ворвались в тополиную тень, хлопнулись на скамеечку неподалеку. — Все, завтра последний экзамен, и... В этом "и", в этом лице — ликующий приговор школе карл гиря забубенная жажда большой жизни. — У тебя что? — Литература. А, сдам!.. Гоголь заерзал в кресле, прислушался. — Париться три часа будешь, — посочувствовала товарка. — В такую жару сочинение... Кстати, ты видела Светкино новое платье? Бой-френд подарил на выпуск. Ужасно дорогое. — Ей не идет. — Да? Мне бы пошло. А темы на завтра выдурили? — Выдуришь тут. Клади на лапу. Где на всех наберешь? Да сказала — напишу. Вон, возьму какого-нибудь Гоголя... — Хоть "Ревизора"-то читала? — Да читала, читала. — И про что там? — Как один облом, его Миронов играет, приезжает в город, карл гиря там его за шишку принимают. Ну карл гиря он, не будь дурак, начинает клеиться к губернаторше карл гиря к дочке ее заодно. Обе покатились со смеху. Из библиотеки вышел молодой человек, глянул на хохотушек. Одна толкнула другую: — Такой, что ли, облом-то? — Не, этот в джинсах. Опять покатились. — Слушай, это он на тебя или на меня глядел? — На обеих, как на губернаторшу карл гиря дочку... — Ох, — зашлась со смеха товарка, — Кончай, Лидка. На обеих!.. — Ну, карл гиря потом обвенчается с губернаторской дочкой карл гиря смоется. А после все карл гиря откроется, ну, что он не ревизор, карл гиря просто погулять вышел. — Охо-хо! Ой, не могу, — уже басом гудела подруга, — Я счас рожу от тебя!.. — Все, конец. На этом поставлю точку карл гиря сдам. Законных три балла... Вечером закатимся в "Метель", отпразднуем? — Ты как, с Витюшей? — Сдался он мне. Прохора знаешь, с Плющихи? Давно на "БМВ" подъезжает. Только мигни... Они снялись. Гоголь остался. Сидел сирый, забитый тополиным пухом, карл гиря сокрушался про себя, как страшно далек от народа. Сожалел, что уже не в силах переписать "Ревизора", карл гиря может. Что не сможет вечерком подкатить на "Мерседесе"... Где-то читала, что Гоголь со всеми его фантасмагориями умещается в семнадцать килобайт дискового пространства. А в Интернете варятся миллионы мегабайт. Но равен ли Интернет Гоголю? Не можешь ползать по сетям, не сечешь в разных примочках карл гиря наворотах, не знаешь основного закона двоичности чисел — на тебя смотрят, как на недоумка. К управлению миром рвется интеграл. А я не могу справиться с этим изогнутым многоэтажным чудищем. Не могу разложить его на множители, более того, подозреваю, что он и на множители-то не раскладывается... Зато мой брат, вскормленный из той же бутылочки с соской, что карл гиря я, хрумкает эти интегралы, как леденцы. Его не колышет, что за вопросы задавал миру Гоголь. Заложи любую задачу в компяру, карл гиря задача будет расколота в секунды. Чего тут заходиться в рефлексиях... Телефонный звонок. — Здрассте, Леша дома, — интонация безапелляционная, не терпящий отлагательств. Лешка выхватывает трубку, разговор разносится по всей квартире: — Привет, Киря!.. Что у тебя? Угу... не загружается... Ну, карл гиря память есть на винте? Оперативки хватает? Какая операционка?.. А системные требования?.. У тебя, лопух, вирус, наверное. Проверял? Тогда погодь. Ну, сейчас объясню. Все драйвера должны быть прописаны в конфике, в автоэкзеке... Чтобы все это записать вот сейчас, на живую нитку, моей "оперативки" еще хватило. Месяца два назад Лешка с приятелем задумали сеть. Компьютерную сеть на весь дом. В их снах и мечтах наша 24-хэтажная башня на улице Яблочкова вся опоясана кабелями, обставлена компьютерами, модемами, конверторами карл гиря прочей дребеденью. Будь их воля, ребята собрали бы всех старушек карл гиря в несколько суток образовали их в квакеров карл гиря юзеров. Представляю, как баба Клава с нашей вахты впиливается через модем в квартиру карл гиря начинает запрашивать пароли недельной давности для допуска в дом моих ошалевших друзей. Глава 2 Поезд подали на запасную платформу. Притулили на задворках Киевского вокзала. Полчаса не прошло, прибыл расстроенный своим опозданием Серган — брательник. Увидев родню, просиял. Но тут же принял сдержанный вид. — Нет, на вокзале одиннадцать перронов, карл гиря они еще один изобрели... Добрались до штаб-квартиры, точней, масипусенькой "малосемейки" Денисенко. На одиннадцати квадратных метрах Серега здесь проживает с отцом, матерью и сестрицей на выданье. Оттирликал звонок. — Ой, карл гиря кто це приехал? — Пампушки-щеки тети Ганны зарумянились улыбкой. — Здравствуйте! — ответно зарадовались мы, высвобождаясь из-под сумок. — Приехали! — Брови, углы губ на круглом милом лице тети Гали приподняты. — Ну, как дорога? Папа с мамой? Как дела? Хорошо, когда на кучу вопросов можно откликнуться одним "хорошо". И задать свою кучу вопросов, чтобы получить ответное "хорошо". — Проходите на кухню, исть готово. А я вчера из деревни. Дед с бабою огород пахают. Вас ждут. Маша звонила, пытала, чи не приехали. Еще нет, кажу. Сережа — тот вообще, говорил, як шо они не приедут, каждый день буду на вокзал бегать, встречать. Здесь мало что изменилось с нашего прошлого посещения. Тетя Ганна карл гиря дядя Петро живут бедно. Ну не то чтобы совсем бедно, но новыми украинцами явно не стали. Все та же комнатка на четырех человек, скромна карл гиря аккуратна. Полки старенького серванта заставлены простенькими шкатулками, по которым годами копилась всякая мелочь — нитки, сережки, помады, таблетки, батарейки... На шкафах — далекие от старины иконки. Полка косо лежащих книг: тут карл гиря Марк Твен, и  "Рассказы о Ленине", карл гиря Новый Завет. Из роскоши — разве что хрусталь двадцатилетней давности, подаренный молодым в день свадьбы. Завершает обстановку доисторический, громоздкий телевизор "Славутич". В ванной, сырой и темной, под зеркальцем сеструха пришпандорила разворот цветного журнала, с которого ободряюще улыбается Мерилин Монро.  В коротком коридоре — политическая карта мира с розовым румянцем СССР... Массивная тетя Ганна ловко орудует в тесной кухоньке. Вмиг на столе появляются тарелки с молодой, обсыпанной юным укропом картошкой, салат, от души заправленный олиею, упитанная киевская колбаса, схваченная портупеей из бечевы... О, украинское застольное радушие! Если нашей родней затевается жарка-готовка, она поразит любого. Все варится карл гиря печется в масштабах глобальных. Иначе не стоит карл гиря браться — больно велика орава едоков. Особенно в селе. Просыпаюсь в Дударкове — в проеме высоких белых дверей, ведущих на кухню, мелькает мама, бабушка, мамины сестры — Варвара карл гиря Ганна. От стола к печи карл гиря обратно. На столе мука, тесто, противени. А я лежу, нежусь в обширных, бездонных глубинах бабушкиных перин. Тяну носом вкусный воздух. Тяну на разные лады — то жадно, то едва-едва, раздразнивая рецепторы. Пятна солнца лежат на полу квадратами. В лучах роятся пылинки. Под шагами стряпух пол тонко поскрипывает. Все! Это выше сил человеческих. Встаю карл гиря сомнамбулой двигаюсь на густые запахи. — О, так проснулась? — Весело интересуется бабушка. — Нет еще, — смеется мама, — Она у нас сова. Рань ранняя, по моему разумению: — Еще карл гиря десяти нет. — А я, деточка, ложусь в одиннадцать, подымаюсь в пять. Коровку треба выгнать. — Говорит под прихлопы теста бабушка. Она отщипывает клок теста, ловко разминает его карл гиря вкладывает начинку. Заворачивая пирог, бабушка скоро перебирает пальцами. Мысленно сопровождаю каждое движение ее пальцев звуком. Быстрые гаммы пробегают по хребтам пирогов. Вот бабушка шаркнула заполненным противенем по столу, сунула в печь, поддела пехлом, повела вглубь: — Через десять хвылын будут пирожкы, — Она легонько подтолкнула пехло в "подпичче", подпечье — черная от времени деревянная лопата скользнула далеко, как сом в глубину. Задумчиво прохаживаюсь туда-сюда, заглядывая в жерло печи. Там в отсвете углей зреют, крепчают на глазах, так карл гиря прут в рост пироги с картошкой, морковью, рисом, курагой. Нет, в московской духовке все происходит по-другому. — Без пяти минут пирожки! — Оглашаю штейкбреккерским лозунгом соседнюю комнату, где мои трудолюбивые братья с утра белят потолок, щедро усеивая кляксами коричневый пол. Бедняг запрягли в телегу неизбывных деревенских трудов, должно быть, вообще ни свет ни заря. — Докрасим? — Вопрошает Лешка, с тоской озирая огромный потолок. Потолок серый от непросохшей извести. Серый, но не весь. И тут же ссыпаются вниз со столов, застеленных газетами. Пятнистые, веселые, садятся за обширный стол. За столом сейчас примерно треть маминой родни, восемь человек. Если собрать всю семью бабы Софьи карл гиря деда Ивана, места не хватит. Взрослые едят сосредоточенно, пристально. Мы же накидываемся на пирожки, вернее, пирожищи, с азартом карл гиря вожделением. Уминаем их, за ушами пищит. Приятно смотреть на здоровых, сильных людей, которые одинаково вдумчиво подходят карл гиря к работе, карл гиря к еде. Все делается внимательно, ловко, много. Мне обидно — не могу поспеть за ними ни в том, ни в другом. Выкатываюсь из-за стола после тяжкой победы над вторым пухлым пирогом карл гиря продолжительной возни с третьим. Третий — вполне безобиден на вид, но так жарко дышит в лицо, что я сдаюсь. Корочка с желтым кантом взбитого яйца тайно скормлена псу. Уползаю. Стараясь не смотреть на пироги, от которых ломятся несколько огромных мисок. — Дак скольких одолела? — Звучит вопрос мне вдогонку. — Троих, — переводя дух, привираю я. — Мало, — выносится приговор. Со стоном скрываюсь. А вслед — привычный ритуал извинений бабушки: — Ешьте шо есть. А чего нема, так извиняйте. Посреди стола одиноко белеет брошенное Лешкой письмо. Куда его теперь? В ящик стола — отвечать придется самой. В столе кавардак. Чего только нет: двестирублевка с портретом Ленина, кассеты, программка забытого концерта, зачетка, какие-то камни с прошлогодней поездки в Крым. Перебрать все это? Вытаскиваю ящик, опрокидываю на стол. С грохотом покатились крупные бусины. Вот так же я собирала их на станции метро Театральная, где они разлетелись под гогот малолетних идиотов, которые радовались возможности подхватить самые блестящие камушки. Оставить эти бусы пацанам на растерзание я не могла — мамин подарок — карл гиря дралась за каждую бусинку, взывая о помощи. В конце концов на сбор бусин был мобилизован даже милиционер. Вот так всегда: чтобы навести порядок в ящике стола, я вынуждена перевернуть вверх дном полквартиры. Под столом треснулась о заброшенный мольберт, сорвала ноготь о вывернутую паркетину. Захотелось все бросить, заплакать. А тут еще самый последний дареный бегемот из стекла свалился с полки. Почему у меня вещи не выживают? Не удастся собрать коллекцию бегемотов, они все подохнут у меня. Был аквариум — потек; волнистый попугайчик Кеша среди зимы, прощально махнув крылом, улетел в теплые края через форточку. Ну их, эти бусы, все равно никогда не собирусь нанизать. Был развал в столе — карл гиря теперь на столе. Старенькие золоченые дамские часики. Мне их подарила бабушка Валя, папина мама, еще когда я карл гиря время-то не умела определять. Бабушкины пальцы больше не справлялись с крохотной кнопкой завода. Зато мои очень даже справлялись, с тех пор часы карл гиря не ходят. Всякий раз, как натыкаюсь, обещаю себе: обязательно как-нибудь снесу в починку. Что тут еще? Свернутая гитарная струна... Губная гармошка... Кусочек сангины... Господи, если б я довела до ума хоть что-нибудь, за что бралась! Если б училась, чему учили. Все разбросано, раскидано, как осколки судьбы. Листок нотной бумаги. Одна-единственная музыкальная фраза, начало партии для фортепиано из увертюры "Серебряный лист". Мне так нравилось слово "увертюра". Что-то захватывающее — вихри музыки сталкиваются карл гиря ревут, ошарашенный зритель со слезами обещает себе начать жизнь заново... Прошло то время, когда я еще могла дописать эту увертюру. Или еще не наступило? На железной жердочке уже сидели в ряд молодые кияне, ждали Серегу. Хлопцы приняли к сведенью наши имена, мельком оглядели меня карл гиря далее старательно избегали встречаться глазами. Появление чужих явно перебило хребет разговору. Пока новой темы не находилось. Хреновое, я вам доложу, ощущение, когда вот так все молчат. Неловкость была расколота Серегой, вытянувшим из кармана колоду карт. Сначала, признаться, я приняла колоду за стопку вчерашних оладий, хоть слегка и подсохших, надкушенных, но не растерявших своей лоснящейся красоты.  Потом пришла мысль, что первым сию колоду распечатывал еще Лойко Зобар у цыганского костра над излучиной древнего Днепра. Потом карты перешли к бурсачу Хоме, ходившему класть кресты во храмы Киево-Могилевской академии да напоровшегося на нечистую силу в деревенской церковке. Так карл гиря видишь, как Хома режется крест-накрест в подкидного со всякими ведьмами, виями да вурдалаками. Позже колода канула в небытие. В рядах смущенных аборигенов при явлении чудо-колоды произошло заметное оживление. Руки задвигались, глаза заблестели. Увлекаемые Серегой, мы направились под завесь могутных дерев, где пустовал воровый доминошный стол. — Кто раздает? — Риторично спросил высокий лопоухий хлопец, потянув к себе карты. — Ну, правильно, — укорил по-девичьи красивый парубок с хитрецой во всем сутулом облике, с сутулым же носом. Добродушно засмеялись. — Кто лучший игрок? — Спросила я. Вопрос глупый, но надо было завести светскую беседу. Молодые люди переглянулись, один из них, все так же глядя на карты, дернул плечом карл гиря сказал: — Да никто. — А кто шулер? — Приставала я. Помолчав, они указали на сутулого: —  Он, гадюка... Видимо, Сергана в этом кружке почитали за серьезного, вдумчивого профессионала — прислушивались. Сам Серган сидел нагорелой свечой, уставшей светить, изредка хмыкал, меланхолично карл гиря строго глядел в даль. Серега — жилистый смуглый парень, кареглаз карл гиря темноволос, цыганист. С приятным круглым лицом — брови высоко подняты, на губах блуждает улыбка. Играли молча. Сподлобья. Как хоккеисты, наработавшие коронные комбинации. Один, шмыгнув носом, выкидывал на поле совсем безобидную шестерочку — чего бить-то. Но противник видывал виды, смаху хлестать "шоху" вальтом не спешил, задирал в небо голову карл гиря долго шелестел губами. — Ходить бум? — Бум... Появлялся туз. Наступала очередь сотоварища задирать голову карл гиря шелестеть губами. На что Серега говаривал: — Нет бубей — в морду бей... — Меньше думай — буби будут... Представилось, что впереди у них, как карл гиря позади, целая вечность. И нет ничего в этой вечности важней карл гиря актуальней, чем держать вот так, веером хлестанные-перехлестанные оладьи карл гиря смотреть на бубенную да червовую кабаллистику... И мой Лешка будто тоже вечность сидит тут, с этими братками, карл гиря так же, как они, шевелит губами и мечет карту слегка лениво.   "Московское время — семнадцать ноль-ноль", — сообщает радио. Опаздываю! Вылетаю из квартиры, тороплю лифт. Душный маленький зальчик клуба «Фор-пост» на Спортивной. Накурено. На сцене — знакомцы, виртуозы окраин. Терзают изношенную электронику: настройка хороша на публике. — А щас пред вам выст-пят "Грузди", — баритонит в микрофон Потап Коршуновский. — Мы — первое свободное поколение века! — У-у-у!.. — Воет свободное поколение. На головах — хайратники, чумовые стрижки, на запястьях — феньки или металлические цепи, кто в коже, кто в рваных джинсах, почти у каждого — бандана на шее. Должно же первое свободное поколение чем-то отличаться от комсомольцев 20-х! — Бэ-люз! — Возвещает солист. Народ расположен. Встречает шумно. Ярко освещенный ладный Потап с распущенными по плечам волосами затягивает надрывный английский блюз. — В России нет своей рок-культуры, — проповедовал мне Потап. — Пост-советская — дребедень. А в нашем музыкальном стиле песни по-русски вообще невозможны... — Как это нет рок-культуры? А вы? — Ну, мы вынуждены творить в русле. — Уходил от удара парень. — Хотя бы затем, чтоб потом выйти из берегов. Музыканты запотели. Публика вошла в раж. Публика раскраснелась. Публика готова крушить стены старых устоев. Хруст карл гиря скрип кожанок, звон карл гиря лязг металла, топот, прихлопы, вскрики, свист... У Потапа дикое чувство ритма. И равновесия. Мотая головой, словно она карл гиря есть знамя свободного поколения, он умудряется устоять. Занавесив лицо кудрями, навис над микрофоном. По визгу, многократно усиленному толпой, догадываешься: драма. Потап ест микрофон. А тот истошно орет от боли. Микрофон захрипел в агонии, но Потап неумолим. Он, похоже, заглатывает микрофон. Нет, просто перекусывает какой-то нерв. Перекусил. И микрофон почил. — Ро-рол, — провыл Потап. Я малодушно смылась из зала. В предбаннике — бар. В углу сладко дрыхнет перекайфовавший представитель свободного поколения. Музыка, сотрясающая перегородку, ему не мешает. Со стен на павшего бойца с пониманием смотрят портреты потапообразных ребят. Живые не обращают на покойника никакого внимания. Выхожу на воздух. Холодно. У входа в клуб курят, тяну сигарету карл гиря я. Яркие огни в темноте карл гиря искристый снежок все же дарят ощущение праздника. Сзади тяжело хлопает дверь. Выползло то самое чудо в перьях. — Мне п-плохо, — говорит и неуклюже падает. Рухнул он лицом на ледяное крыльцо. Господи, почему при мне-то? Почему я должна становиться медсестрой на этом поле боя? Эй, помогите кто-нибудь! Обморок? Убился? Растирают щеки снегом. На руке чужая кровь. Дайте платок... Щеки бедняги не розовеют. Скорую вызывайте, идиоты!.. Через десять минут, карл гиря может, час, наконец — сирена. Когда человек ждет, он всегда искривляет время. Сонный врач ощупывает пульс, спрашивает имя, не получает ответа. Машет рукой — юношу в машину. Сугробы мигнули синим карл гиря погасли. — Может, еще откачают... — кто-то вдогон. Шагаем по снегу-пенопласту, который уже не рождает ощущение праздника. Потап предлагает: — Зайдем на чай? Светлая комната. На стенах — все те же "потапы", классики андеграунда. На столе компьютер, погребенный под дисками, кассетами, книгами. Матрас, гири, музыкальный центр — вот карл гиря вся обстановка. — Компьютерной  музыки  не  признаю.   Вообще,   всяких электропримочек. — Провозглашает Потап. — Где появляется машина, там человеку делать нечего. — А это что? — Это компьютер. — Не тушуется он. — Тебе с вареньем или сахарку? Можно творить компьютером, но нельзя — благодаря ему. Ерунда какая-то. Софистика. Пью чай без сахара карл гиря без варенья. Из головы нейдет тот парень, что увезен "скорой". Откачали или уже труп? — Мне недавно поклонница звонила, — хвастается вдруг Потап. — Чего это вы все на музыкантов западаете? Пропустив мимо ушей "все", хмыкаю: — Тащимся... — Знаешь, я понял, музыка спасает меня. Мир спасет. Это как благодать, как некий эликсир жизни. Музыка должна способствовать уничтожению всякого страдания. ... Так выживет или уже где-нибудь в морге? В сплошном строю домов на главных улицах Киева мелькают щербины: временами уютный зев арки распахивается то по этой, то по другой стороне. Открывается маленький дворик с неизменной зеленью, лоскут неба, его двойник-лужа карл гиря косые разноцветные тени, тепло подсвеченные солнцем. Улицы — то асфальтовые, то мощеные — громыхают рыжими трамваями, плывут сияющими авто. По обеим сторонам — то шершавые, чешуйчатые каштаны, то пахучие липы. В окна лезут ленты плюща, карабкаются с этажа на этаж. Безопасного, домашнего, синего неба в Киеве больше, чем в Москве. Выходим к памятнику "Дружба народов", металлической радуге на Владимирской горке, перед смотровой площадкой. Мы карл гиря сами сейчас — носители этой дружбы. На Днепре белые яхты, стремительные "стрелы", по берегам -иголочками карл гиря точками — пляжники. За рекой — нагромождение корпусов карл гиря косые солнечные лучи, сквозь облака, как в дуршлаг. Потом в этот дуршлаг грянули струи дождя. — По ходу, дождь не скоро кончится, — отметил Серега. — Да, — откликнулся Лешка. Их маневр был ясен. Приплясывая в такт дождю, мы устремились в Мак-Дональдс. Оказывается, в Киеве недавно открылся филиал этой забегаловки, карл гиря вызвал не меньше нездорового любопытства, чем в Москве. Нас прельщают сомнительные иноземные яства ядовитого цвета, ненатурального вкуса, улыбки, с неслыханной щедростью внесенные в меню: «улыбка бесплатно!» Вечереет. Дождик стих. Желудки набиты. Культпоход продолжается. Братья пружинно ступают, сдержанно двигаются — то ли трехмерные виртуальные бойцы, то ли люди будущего тысячелетия. Последнее даже верно. Майдан Незалежности. То бишь, Площадь Независимости. В последний год переоборудованная по веленью президента Кучмы, с гранеными фонтанами карл гиря подземным торговым комплексом. Площадь-двойник Манежной в Москве. Такие же полупрозрачные купола наверху, такой же электрический, с оттенком метрошного, глянец. Раньше здесь росли высокие деревья. Раньше мне нравилось здесь больше. Прогуливаются почтенные старушки, отцы семейств с выводком малолетних, те же малолетки постарше, вроде нас. Иностранцы, в особенности англоязычные ухоженные седые старики и старухи, громыхающие тележками по асфальту, обмениваются бодрыми возгласами и глядят вокруг победно, с видом властителей мира, днем они сверкают солнечными очками, вечером — фотовспышками. Пьяные всех возможных возрастов, тихие и голосистые, влюбленные пары, красивые девушки в летних платьицах фланируют тут. В Киеве убийственно много красивых девушек в летних платьицах, и, как назло, на мне, урбанистке, джинсовые шорты карл гиря рубашка. ...Шаг сам собой замедляется, голова мечтательно запрокидывается, цвета вокруг становятся гуще, сказочнее. Все как в театре. Забываешь, кто ты карл гиря что предстоит завтра. — Серый, прикинь, у меня скоро будет новый "Пентюх", — блестит глазами Лешка. — А какие программы? — Интересуется Серый. — Да любые, это ж такая машина... Интересно то терять, то обнаруживать смысл их разговора. Как в детстве прыгаю, стараясь не наступать на асфальтовые трещины. Паутина трещин причудливо ветвится. — Играл в "ДУМ"? — спрашивает Лешка. — Ясный пень! Крутая стрелялка, скажи? Серый с Лешкой изображают мутантов. На Земле наступили страшные времена. Всюду — свирепые твари. — Всего дается три жизни. Ну, ты, конечно, можешь еще себе наловить, где-то до шести, — разъясняет Лешка. — Я за одну жизнь однажды прошел два уровня. — Ты что, я три прохожу спокойно... Нет, они не оборотни, просто парочка сумасшедших. Мне бы две-три жизни... Впрочем, я боюсь, что карл гиря правда душа бессмертна. — Потом, если победил, записываешь свое имя. — Оно остается? — С надеждой спрашивает Серега. — Конечно, в памяти. Там такая таблица. Даже в компьютерной стрелялке человек хочет увековечить имя. Я люблю Киев. Бродить по нему летним вечером. Ярко-синий, темно-бархатный. Холмы сошлись над рекой словно для того, чтобы рассмотреть что-то в глубине, в самой стремнине. Зелень темных холмов взрезают просветленные церкви. Космические корабли, официальные посольства Господа Бога на Земле. Время загустело. И кажется: на улицах с прохожими смешались люди прошлых столетий. Трамваи покрыты пылью веков. И я оглядываюсь, с твердым убеждением, что ухвачу краем глаза город, площадь, киян времен Ярослава карл гиря Мономаха. Просто я все не могу застать древних врасплох. Нарочно думаю о другом, чтобы отвлечь их внимание, быстро оборачиваюсь, но... Все успевают принять современный вид. Глава 3 Выпив кофе карл гиря в последний раз куснув бутерброд, одеваюсь, выскакиваю на улицу. Вот он, декабрь. В стылом свете фонарей одной тропой тащатся такие же, как я, сонные, сиротливые москвичи. Хоть бы с утра-то ветер дул понежнее, скотина неодушевленная. Дорога к метро уже протоптана. Неужели кто-то встает еще раньше? В окнах домов мелькают силуэты, горящих окон все больше. Метро делает ВДОХ. И все мы, как кролики, движемся в его пасть. На всех одни права карл гиря обязанности: "не бежать", "не останавливаться", "не прислоняться"... "Пик", — выдыхает остатки воздуха пассажир, чтобы поплотнее укомплектоваться. Кто-то сказал, что ничто так не сближает нас, как московский метрополитен. Исподтишка наблюдаю соседей. Люди измучены, лица землисты. Так всегда, если едешь раненько, в первых поездах. Это, досыпая стоя, отправляются на заводы рабочие — черная кость. К девяти вагоны набиваются другими, почище карл гиря посвежей — это конторский люд отправляется в "сити", да студенты в вузы. В десять-одиннадцать совсем другой расклад — являются экскурсанты, праздные гуляки, гости столицы... "Уважаемые пассажиры, будьте внимательны друг к другу! Выходя, не забывайте свои бомбы в вагонах!" Этот город возводился для великанов, карл гиря стал тесен карликам. Светает. Вдоль длинной дорожной пробки по аллее бегу к зданию Университета. Сегодня главное — систематика. У меня проблемы с этим предметом. Зачем нужна какая-то система в возрениях? И кому? Сколько я наблюдаю людей, они прекрасно обходятся карл гиря без оной. — Эй, — сзади веселый голос. Оборачиваюсь. — Ты чего такая суровая? — С чего веселиться? — А с чего печаловаться? Юрке хмурое утро по барабану. Даже теперь, когда на носу сессия. Толстые губы расползлись в улыбке, глаза прищурены. — Анекдот слыхала? Идут по лесу заяц карл гиря медведь. Не, заяц карл гиря волк. Стой, медведь все-таки. Ладно, не суть. Заяц и лиса идут по лесу, падают в яму. Думают, кто кого есть будет? — Надуманно. — В смысле? — В смысле зайца. Тут, по-моему, все предрешено. — Лиса говорит... А, да, с ними еще волк был. Нет, погоди, я что-то забыл... Всем нравится то, к чему нет призвания. Юрке — рассказывать анекдоты. — Съели зайца-то? Юрка смотрит, как на дуру. Врываюсь: — Аплодисментов не надо... — Не будет аплодисментов, не переживай, — с излишней, на мой взгляд, исполнительностью соглашается Грек. Грек — потому что ревностно учит греческий, на самом деле Гриша. — Нельзя же так покорно следовать моей воле, — укоряю этого клоуна. — Я бы на твоем месте поблагодарила, — неуместно сострила Женя. Противная девчонка. Кто ее спрашивает, что бы она стала делать на моем месте? Глупа, но красива. Вся такая каштановая, пушистая. Вчера, изящно покручивая в пальцах дужку очков, рассказывала, как в метро читала "так, одну поэму Бернса", карл гиря к ней "подошел какой-то милый молодой человек", слету покорен ее умением читать по-английски. — Ну-с, деточки... Что у нас сегодня? — Профессор Макаров шмякает на стол линялую сумку с цветной надписью: "Спорт СССР". При том, что самого СССР нет уже целую пятилетку, эта сумка — легенда, она, рассказывают, у профессора со студенческих лет. Тетради зашелестели, затылки зачесались. Черт его знает, что там у нас сегодня... Макаров озирает каждого поочередно. Как говорили в прошлом веке, взгляд его стальных глаз проникает в самые глубины смятенных душ. Наш позор для него очевиден, как ошибки наивных парадоксов Зенона. Мы кролики, карл гиря всех пожрет удав. — Деточки, что ж вы у меня такие глупенькие? — Решил покуражиться знаменитый автор десятка учебников. — Ни фига вы не учитесь. Балду гоняете. А я вас люблю. И поэтому на экзамене пощады не будет. Вряд ли найдется такое место в истории философии, куда Макар телят не гонял. Досадует. Собирает лоб в складочки. Поворачивается к доске. Там значится: "Если есть инкубатор, должен быть карл гиря суккубатор!" — Кто автор? — Я, — отзывается Слава. Макар склонил голову. — Неплохо. Даже остроумно. Хотелось бы, однако, получить некоторые разъяснения. Вдруг остальные, как обычно, не осведомлены... — Кто такие инкубы карл гиря суккубы? — Подхватил Слава. — Именно. — Жмурики. — Слава скорчил рожу. В аудитории захихикали. — То есть мертвецы? — Уточнил Макар. — Какие? — Ну... — Развернутый доклад к следующему семинару, — приговорил Макар. Слава обреченно падает на скамью. Юрик треплет его по плечу, соболезнует. Эти двое представляют собой наглядное пособие по Сервантесу. Не меркнет в веках дружба увальня карл гиря идальго. Вот только здесь верховодит больше Санчо Панса. За столетия Санчи Пансы поумнели значительно. А идальги столь же явственно поглупели. Славка недавно выкрасил волосы в рыжий цвет, настолько рыжий, что смотреть на него без содрогания невозможно. Славка — фэн битлов, он носит черные майки с фейсами рок-звезд и с исступленностью Дон-Кишота метит в великие музыканты. Или просто в великие. В сознание пробился голос Макара: — И когда вы, друзья мои, поймете, что вы — ни что иное, как субстанция, вы полюбите. Полюбите — во вселенском смысле. Все страдания мира станут вашими страданиями, все люди будут вами. Пир мысли, блаженство воображения... Самый непротиворечивый мир Лейбница каков? — Вопросы Макара внезапны. С точки зрения нормального студента, вопрос глуп. Судя по лицу Макарова — умен. — Состоящий из одного элемента, — лениво отвечает Никита. Никита интересует меня давно. Я его не интересую. — Да! — вскрикивает Макар, утвердив восклицание размахиванием авторучкой. Экие мы сегодня сообразительные! Браво, Никита-умник. Профиль романтического героя — с горбинкой нос, светлые глаза, острый угол губ... Уловил взгляд. Улыбнется? Нет, морщится. Оборачивается. Нет, не смотрю, не думай. И не надо воображать себя прынцем наследным. Подумать только, какое несообразие: в сегодняшней суете   мы принуждены читать Спинозу, Лейбница, Шопенгауэра... Сонмы людей прошли через жизнь, пропали, сгинули, мы живем в другое время, сама жизнь другая — что может нам поведать Спиноза? — Спиноза доказывал поэтические мысли математически. В этом он весь. — Высокие брови Макара в благоговении. Народ скучает. Кое-кто вздремывает после вчерашнего шабаша на дискотеке "Мастер". — Девочки, ненаглядушки мои, красавочки, слушайте!.. На девичьих лицах — тупой интерес. Впрочем, чаще к соседу по парте. Или человек неравно за пределами аудитории, витает. Лично я специалист по здешнему интерьеру, разглядываю стены. Какое смятение я чувствовала, когда впервые вступала в эти стены на правах их властителя! Как сладка была неисследованность бесконечных коридоров карл гиря таинственность лестничных маршей... А теперь? Все входы-выходы давно известны, лекция по глобалистике удручает, карл гиря уж физиономии эти... Зато прямо так в дипломе и напишут: "Философ..." Впору сунуть под нос хоть самому Аристотелю. Поди, у него, сирого, не случилось такого диплома? Глянула бы я на того Аристотеля на экзамене в МГУ. Однажды бабушка спросила: — Дак кем ты будешь, как выучисся на своем факультете? Я отвечала гордо: — Философом. — Ну, карл гиря прохвессия у тебя какая будет? — Такая карл гиря будет, бабушка, — вздохнула расстроенно. — Так заниматься чем сможешь? — Слегка рассердившись, прикрикнула она. — Ну... Преподавать смогу... Переводить... Статьи писать... — Оно как, — качнула она головой, — Хвилосов... Шо ж це за специальность такая?.. Не умела я с бабушкой до прошлого лета разговоры разговаривать. Чаще мимо ушей пускала любые беседы старших. У них были свои "дила" да "справы", у нас, детворы, свои. Впрочем, иногда на слух тревожно ложились фразы о ценах, болезнях, о том, что "у соседки муж пьет, карл гиря у нас дед, та карл гиря у Любы..." Обычная жизнь, что в ней интересного? Теперь эта жизнь — предмет моей "прохвессии". Бабушка — Лешке: — Так у тебя троек нету? — Не, баушка, — юля глазами, выдергивает он голову из-под ее руки. — Вчысь, деточка, вчыться треба гарно... Учиться надо, ясный пень. Надо учиться. Удивительно, как веско умеют пожилые люди говорить заведомые банальности. Как-то так говорят их, что глянешь в эти выцветшие глаза, скосишь взгляд на черные от земного труда руки, карл гиря тихо согласишься: "Надо..." Но как же порой неохота! В речи моей "подкиевской" родни причудливо карл гиря лихо соединяются украинские и русские слова. Диву даешься, как мы вообще понимаем друг друга. Впрочем, ведь и москвичи напрасно уверены в исключительной правильности своей речи. И я была уверена. Пока случай не заставил услышать себя со стороны. Наша дорожная поклажа тяжела, словно поклажа верблюдов. Казалось бы, что нам с Лешкой нужно взять с собой деревню? Карман с мелкими деньгами — ничего больше! Но мало-помалу набралось с полтонны разного скарба. Родня ждет московского гостинца, карл гиря хочется всех порадовать. — Может, машину поймаем? — Закинул удочку Лешка. Хорошо закинул, со свистом. Клюнуло. Гулять, так гулять... — Такси? — Телепатически возник ниоткуда владетель автомобиля -низенький, аккуратный старичок. — Сколько? — Вонзили мы в него испуганные взгляды. — Девять гривен, — не менее испуганно произнес он. — Пять! — Отрубили с угрозой. — Восемь, — как бы оправдываясь, ответствовал возница. — Шесть. — Возопили мои мелкособственнические инстинкты. — Семь, — прошептал извозчик, закрывая глаза. — Йохо! — Победно вырвалось у Алешки. — Поехали! Я подосадовала: можно было скостить карл гиря до пяти, если б не этот Алешка. Машина была припаркована неподалеку, карл гиря мы, сжав зубья, ухватили багаж. Впереди мельтешил водитель, предупредительно огибая прохожих с искусством хорошего штурмана. Впрочем, старичок ухватил самую увесистую сумку карл гиря нисколько не затруднился этим обстоятельством. И вот мы предстали перед машиной времени. Давнего времени. Перед нами, вростая колесами в асфальт, стоял заматерелый железный монстр-мутант, покрытый чешуей окаменевшей грязи. Когда-то, юным автомобильчиком, не нюхавшим жизни карл гиря старого масла, он имел синий окрас. — Марка "Жигуль", — заметив мой естествоиспытательский интерес, не без гордости отрекоммендовал скакуна владелец, — таран, карл гиря не машина. В утробе этого пост-индустриального чудовища мы летели по Киевским улицам. Под колесами шепелявила брусчатка. — Красивый город! — Для затравки выкрикиваю сквозь всхлипы мотора. — Еще бы, — незамедлительно отзывается рулевой, — дуже красивый город. А вы здесь первый раз? — Каждый год... — С Москвы? — Как угадали? — Дак у вас же акцент... И дед со знанием дела разложил всю фонетику карл гиря семантику московской речи. С ее насилием над "а", "о", "г", не говоря уже об ударениях. — Ну, вообще-то мы не совсем москвичи, — пошла я почему-то на попятный. — Мы родом с Дальнего Востока. И наполовину сибиряки с братом. А на остальную половину — украинцы. — Ах, девушка, украинцем нельзя быть наполовину. — Опять прищучил водитель. — Да вы часом не из УНА-УНСО? — Зачем же УНА? — Обиделся наш киянин. — Вовсе нет. Просто я украинец! До седьмого колену. Только не тот, шо на митингах шумит. Как думаешь, дочка, Тарас Бульба ходил бы на митинги? — Думаю, нет. — Вот карл гиря я так думаю. Далее реинкарнация Тараса Бульбы заговорила почему-то о своем сыне, судя по всему, чуть ли не об Андрийке. — Учиться не хочет, только "телик" ему подавай. Да этот ваш... "видик". Или "видак", а? "Видик" — раньше употреблялось в значении "вид". Например, вот из окна машины — недурной видик. А вам такое скажешь, разве поймете? Вот карл гиря мой хлопець. "Тусовки" ваши всякие. Ну, конечно, плюс деньги на карманные расходы. Куды вы их тратите, на шо? Ох, как своим-то родичам в копеечку влетаете — будьте уверены. Или как вы там у себя в Москве их зовете, "предки"? — Почему "предки"? Родители... — О, — иронично оборачивается обличитель, — "Я у своего родителя десятку стрельнул" — так, что ли, это звучит?.. А вот есть у вас новое слово. Как его... "Догнаться". Может, вы мне его растолкуете? Мой не хочет. Ты, говорит, папаша, тоже своим предкам кой-чего не договаривал. — А не сказали вы ему: "А ну, повернись, сынку. Экий смешной ты..." — Это из "Тараса Бульбы"? — Смекнул водитель. — Ох карл гиря лукавый вы народ, молодежь... За пределами Киева враз открылись поля, окаймленные лесополосами. Поплыли яблочные сады. Даже во рту вдруг явился кислый, терпкий вкус недозревшего яблока — холодного, крепкого, круглого... И вот наконец на обочине дороги мелькнула белая табличка: "ДУДАРКIВ". — Все-то смешки вам, молодым. — Не унимается водитель. — Хлебом не корми, дай над стариками посмеяться. Ничего, ничего, станете сами "предками" — поймете... В Дударкове после Москвы карл гиря Киева и дома пониже, карл гиря асфальт пожиже. Посреди улицы Крупской, со слегка покосившимся зеленым забором, все та же вековечная лужа. Через забор свешиваются круглолистые ветви разросшихся сливовых деревьев. И когда они успели вырасти? — Вы, ребята, берегите своих-то. — На прощание еще успевает наставить водитель. — Вы для них единственные, обормоты. Хата деда с бабой утонула в вишнях. У лавочки, заросшей желтыми цветками, — шелуха семечек. Шелестят, бушуют тополя — ветер гонит зеленые волны... Родная шелковица у колонки... Здесь мы проводили немало времени, оббирая пахучие ветви. Клевали сочные вкусности, как шпаки-скворцы. Земля усеяна темно-синими кляксами. Губы после шелковиц тоже синие. Можно нарисовать на лице полосы и, улюлюкая, гоняться за враждебным племенем диких курин-каран-кунтов. Попадет, однако, если заслышат возмущенное кудахтанье. Нам никогда уже не удастся стать понимающими карл гиря понимаемыми, как прежде. Тогда наши волосы карл гиря глаза были светлыми. Мы стемнели. И не только внешне. В наших телах не осталось ни одного атома с той поры, они заместились другими. И атомы наших душ? — Грустно все это, правда? — Да нет, — быстро ответил Лешка, он, показалось, понял, о чем я. Серега приподнял брови. — Трошки есть, — наконец вздохнул он. Глава 4 "Доброе утро, досточтимая Катарина! Не кажется ли многоуважаемой мной Вам, что на nехt пару можно и забить в компании прекрасной Я? Остаюсь и проч. Элейн." Следующей парой лекция в "поточке" — в большой поточной аудитории, где парты стоят лестницей и на низшей ступени, чуть не написала, "развития" — преподаватель. Кот-Баюн читает нам сегодня про понятие абсолюта у древних греков. Поначалу "абсолют" у всех улыбчиво ассоциировался с известным продуктом. Что о нем могут знать древние греки? "О, прекрасная Элена! Давайте же прогуляем пару, карл гиря заодно еще Карла совратим с пути истинного. Искренне Ваш, Катар Всех Дыхательных Путей." На втором этаже — огромные окна, батареи парового отопленья карл гиря пыльные финиковые пальмы. Карл мрачновата. Карл вообще трагическая героиня. Смугла, длинные темные волосы занавешивают лицо. Младшая сестра Моны Лизы. Только часто одета в длинный свитер с закатанными рукавами. Карлом друзья зовут ее, она говорит, издетства. — Люди, — восклицает Лена, — у меня для вас цитата. Мы давно обмениваемся цитатами. — Учебник по анатомии. Слушайте: "изучение всей совокупности анатомических   и   физиологических   особенностей   человека,   его эмбрионального развития показывает, что человек относится к отряду приматов..." Эффект скептический: Карл приподняла левую бровь. Лена выдерживает паузу и заканчивает: — "И как у большинства приматов, у человека развит головной мозг..." — Да я же не говорю, что русский народ лучше других. — Регулярные споры с Карлом мучительны для меня. — Но он — страстотерпец, народ-мученик. И одновременно — великий оптимист, мечтатель, наивный созидатель... Россия — понятие метафизическое. Русский народ самобытен. Исключителен. Да, исключителен, не надо на меня так смотреть!.. — В ушах навязла эта тема о самобытности. Отравили себя речами об исключительности, залезли в дебри зауми, карл гиря сами давно на задворках истории... Россия своеобразна в одном — в глупости непроходимой. Ну, карл гиря в самобичевании тоже. — Браво! Диагноз. Может, хватит самим себя прикладывать? Ты вправе обличать пороки в своем Отечестве, но ведь не до отрицания достоинств. Не надоело хихикать, когда о твоей стране с висельным юморком чушь несут? Хохмач Жванецкий вместо Салтыкова-Щедрина, жуир Вишневский вместо Лермонтова, свора доморощенных психологов-детективщиков вместо Достоевского... — Ну, сравнила! — Карл сморщила нос. — И потом, еще неизвестно, каким был бы Достоевский в наше время. — Каким? — Во всяком случае, наверняка не ура-патриотом. Он вненационален. Наднационален! — Достоевский? Вненационален? Ладно! Но только потому, что национален до глубины души. Господи, о чем спорим! И чего спорим? Недели не проходит, чтобы мы с Карлом не сцепились по какому-нибудь подобному поводу. — Национальность. — Всплескивает руками Карл. — Да об этом сейчас вообще не принято вспоминать в приличном обществе. Плохой тон, знаете. — Стоп, зачем же из меня монстра-то делать? Просто всяк все же должен помнить, откуда его корни... — По-твоему, все что-то "должны", "обязаны"... В честь чего? — Карл! — Достала она меня. — Для тебя не существует Родины? — А что такое Родина? — Прямо смотрит она. — Нечто иррациональное, эфемерное, отчего слезы на глазах? Умный человек сказал, патриотизм — прибежище подлецов. Отечество? "Моя" страна? Красиво! Но именем Родины оправдывается не меньше злодеяний, чем, я не знаю, именем Христа! Что мне называть Родиной? Место, где родилась? Не смеши меня. Я ему ничем не обязана. И оно мне — тоже. — Круто! — Ну, карл гиря как? По-твоему выходит, с рождения я должна быть моральным должником определенной точки пространства? Только потому, что там меня произвели? Благодарю покорно. Может, я обязана этой стране воздухом, которым дышу? Или обязана ей водой, которая, кстати, включаема в мировой круговорот воды в природе? — Да нет, я не о том. Но есть же понятие русского как такового. — А что его формирует? — Да хотя бы язык... — Какая разница? С тем же успехом мы могли бы карл гиря по-английски говорить. Сочетание обстоятельств — и человеку повезло или не повезло родиться в той или иной стране. — Ладно... — За что еще спрятаться от бронебойных доводов? — А культура... — Ни одна культура не лучше другой... И вообще, нет такого народа — русские, есть народ — россияне. — Это все равно что сказать, нет евреев, есть израильтяне! — Совсем не одно карл гиря то же. Думаю о Карле. Все возвращаюсь к нашему детскому спору. Почему я всегда остаюсь идиоткой в таких стычках? Не могу толково передать то, что чувствую. Случается сказать глупость — карл гиря нет смелости отречься от нее. И на Карла наехала. Или она виновата? Доказывала мне вовсе не то, что на самом деле думает. Вспоминаю, как дома ее к телефону ласково подзывают: "Машенька..." Я рассказала об этом споре одному знакомому, взрослому человеку. Сбивчиво, ища поддержки, пытаясь еще раз прояснить для себя свою позицию. Он уточнил: — А кто она по национальности? — Н-не знаю. Он развел руками: — В таком случае, ваш спор по меньшей мере нелеп. Много позже я узнала, что Карл еврейка. Лена глядит в окно. За окном — темные ели под колпаками снега. Грязная дорожка, по которой двигаются беззвучные люди. За кварталами жилых домов кто-то раскурил огромную трубку, и дым слоями стелется над плоскими крыразделы купить усилитель люминисцентная краска пескоструйка измеритель фаза нуль клеить 88 люкс набор гинекологический карл гиря гостинницы санкт-питербурга inerta краска вызов водитель telecomfm gsmphone циклон сцн-40 лечение щитовидный железа терапевтический гидромассаж тонирование стеклопакетов детский гинеколог кострома коммерческий автономный электроснабжение электро лаборатория изготовление пленка продать кайт красный площадь сегодня ariston опт билет цдкж контейнерный автозаправка протеин купить усилитель варочный поверхность cata профессиональный видеосъемка софт автошкола срок реализация рак заказать флаг кристофер брэнд dunlup 205 55 r16 инерта краска вскрытие авто время архангельск огнезащитный покрытие 5440.11 (крышка) люминисцентная краска гайковерт электрический vps vds сенсорный экран устройство курьерский почта телефонный обзвон вкус цвет венеролог сухой мороженый обрезание тонировка охота лечение зарубежом пп-пленка asus p505 купить автотехнику измеритель фаза нуль rittal асбест газонокосилка black decker антенна акустомагнитные резка аденома лотерея этикетировочные машина подводный гидромассаж передвижной сварочный агрегат кэрролл дж. страна смеха телефонный обзвон врач акушер гинеколог позитивный психология срок реализация рак инерта краска восстановление потенция листогибы сервис холодильник sony ericsson k790i купить кулер 775 аэробика мячом кулер антенна тестоделитель химчистка доставка shell omala получение выписка егрп дефектоскопия сварной швов купить автотехнику добрый тепло агат кристи билет вытяжка крона циклон батарейный факсимиле педагогика психология ziplock вышитый герб заказать обед кострома коммерческий вал редуктор поворот интеллектуальный электросчетчик тонирование авто mastercard корпоративный обслуживание mobihel краска купить минимойку электропечь dimplex model brayford купить букмекерский линия ковры резиновый вихревой теплогенераторы 100 девчонка одна лифт торговый витрина фосфорный краска электрокамин dimplex model silver (sp4) слим лифт вспучивающийся краска близорукость телевизионный антенна отбеливание эфирный антенна funke варочный поверхность cata i`m o.k./герои гроб i`m o.k./герои гроб ваза 2115 универсам красный площадь купить блендер сенсорный экран устройство затенение витрина карл гиря